Аболтиньш Эгонс 

Опубликовано admin - ср, 09/29/2021 - 21:01

Аболтиньш Эгонс родился в 1926 году.

Я родился 18 сентября 1926  года.

Учился в 4ой основной школе, потом во 2-й государственной гимназии, в подготовительном классе.

Отец, Эрнестс Аболтиньш, был прокурором Судебной палаты, мать - домохозяйка.

13 июня 1941 года вечером я был с друзьями в Опере,

смотрели Банюту.

Пришёл поздно, читал Фейхтвангера Братья Лаутензак.

Внезапно в дверь позвонили. Ещё и ещё...

Отец произнёс - Вероятно, за мной.

И пошёл открывать.

Он вернулся с тремя сопровождающими в штатском, 

зашёл и военный с винтовкой и насаженным штыком.

Один из них был латыш.

Сказали, что наша семья в связи с политической ситуацией высылается из Латвийской республики в Россию.

 Маме посоветовали взять с собой вещи, которые смогут пригодиться в дальнейшем.

Сказали также , что жить будем вместе, отец сможет работать, я - учиться.

 

....

Предсказатель Финк.

Когда люди узнали его, окружили, стали задавать вопросы - как он здесь оказался,

разве не предчувствовал, что теперь будет?

Финк сказал, что может предсказывать только чужую судьбу,

но не свою, но что-то плохое предчувствовал.

Мы удивились - он захватил с собой ватные штаны, ватник и валенки.

Утром, около десяти, мужчин и мадам Беньямин из вагона вывели.

Я хотел пойти с отцом, но не разрешили.

Высаженных куда-то увели, и больше я отца не видел.

...

 

 страница 18

Я родился 18 сентября 1926 года. Учился в 4-й основной школе, потом во 2-й государственной гимназии, в подготовительном классе. Отец, Эрнесте Аболтиньш, был прокурором Судебной палаты, мать - домохозяйка.

13 июня 1941 года вечером я был с друзьями в Опере, смотрели «Банюту». Пришел поздно, читал Фейхтвангера «Братья Лаутензак». Внезапно в дверь резко позвонили. Еще и еще... Отец произнес: «Вероятно, за мной» и пошел открывать. Он вернулся с тремя сопровождающими в штатском, зашел и военный с винтовкой и насаженным штыком. Один из них был латыш. Сказали, что наша семья в связи с политической ситуацией высылается из Латвийской Республики в Россию. Маме посоветовали взять с особой вещи, которые могут пригодиться в дальнейшем. Сказали также, что жить будем вместе, отец сможет работать, я - учиться.

Мама от волнения не могла сообразить, что делать. Один из чужих сказал, что 50 килограммов на человека можно взять. Пошли даже навстречу -разрешили в сопровождении латыша сходить к маминой сестре на улицу Медус, где у нас хранились деньги - 200 латов или рублей.

Наконец посадили в грузовик. На улице Сло-кас захватили начальника полицейского участка Гарозиньша. Приехали на станцию Торнякалнс-то-варная. Со всех сторон подъезжали грузовики, в которых были красноармейцы и растерянные, перепуганные люди...

Привели на станцию и велели грузиться в вагоны - для скота. В нашем вагоне находились и такие известные люди, как мадам Беньямин, на ней было платье, напоминавшее вечернее. Была мадам Столыгво с мальчиком лет пяти

и двухлетней девочкой. Волдемарс Либрехтс с матерью - тоже из дома Беньяминов. Предсказатель Финк. Когда люди его узнали, окружили, стали задавать вопросы - как он здесь оказался, разве не предчувствовал, что теперь будет? Финк сказал, что может предсказывать только чужую судьбу, но не свою, но что-то плохое он предчувствовал. Мы удивились - он захватил с собой ватные штаны, ватник и валенки. Утром, около десяти, мужчин и мадам Беньямин из вагона вывели. Я хотел пойти с отцом, но не разрешили. Высаженных куда-то увели, и больше я отца не видел.

И начался наш путь на Восток. Дали нам соленую воблу. Начались проблемы с естественными надобностями. Для этих целей в стене, со стороны раздвижной двери, соорудили квадратную дыру, 15x15 см. Стыдно было ужасно. Потом это место отгородили простыней. Особенно мучились женщины. Еще до границы мне дали ведро для воды и выпустили. Вероятно, я мог бы убежать, но такая мысль даже не мелькнула. Ждали, что отец нас встретит, да и маму не мог бросить, всем надо быть вместе. До Москвы доехали довольно быстро, кажется, на Урале узнали, что началась война. Это вселяло надежду, что эшелон повернут обратно. Навстречу - в сторону Европы - шли военные эшелоны с солдатами, пушками, танками.

Приехали в Красноярск. Оттуда нас повезли в Канск - в районный центр.

страница 19 

Баракнаш находился далеко от совхозного центра. Работать приходилось в поле. Меня посадили на телегу кучером - возить хлеб.

Вначале местные относились сдержанно, а потом уж те, что постарше, приходили, рассказывали о своей жизни: как они ненавидят советскую власть, как ждут конца войны и победы немцев, когда начнется новая жизнь. Мужчины из села были на фронте. Молодежь относилась к нам с любопытством и критически. Как-то раз подъехал я к сараю на своей лошади, за мной следом - паренек моего возраста и, не сказав ни слова, отвел мою лошадь в сторону, подъехал на своей. Разозлился я сильно - отвел в сторону его лошадь, вознице заехал в ухо. Мальчик покраснел, заплакал и убежал. Все это не имело последствий, вероятно, женщины, бывшие свидетелями происшедшего, сочли мой поступок справедливым.

Женщины работали на веялке - работа тяжелая, пыльная. Помню, зимой нам нечего было надеть на ноги. Нам разрешили из барака переселиться в комнаты местных. Теперь мы жили вместе еще с тремя женщинами. Одна из них мадам Гарозиня. Две другие из села, очень умные и интеллигентные женщины. Хорошо владели русским языком. Я брал в библиотеке Джека Лондона, и они помогали мне переводить. Так понемногу освоил русский язык.

Валенок у нас не было, но мама из отцовских брюк и подушек пошила чоботы. В жизни так тепло ногам не было! Мы с мадам Гарозиней, молодой сильной женщиной, пеклись об остальных. Ночью заготавливали дрова - изрубили на дрова плетень из сухих березовых кольев. Те, кто не работал, получал по 400 г горького тестообразного хлеба. Простыни и разные вещи меняли на молоко и продукты у местных.

Надо сказать, что занимались и воровством. Рядом с нами жила сторожиха. Когда слышали, что она вернулась домой, бежали бегом в сушилку, проделывали ножом дырку и насыпали полную наволочку овса. Наши дамы сушили зерно, я из березового полена сделал толкушу - шелуха слетала, и получалась хорошая овсяная каша. На голод жаловаться не приходилось.

В начале лета нас снова собрали - посылают еще дальше на Север. Пешком шли несколько дней, вещи везли на телеге. На стоянках разжигали костер, пели песни. Потом нас посадили в столыпинские вагоны и отвезли в Красноярск. Латышей там было полным-полно. Потом перевезли на лихтеры. Большинство были молодые люди. На нашем лихтере был еврей Орков и Круминьш - у них был аккордеон. Они играли, молодежь танцевала.

 

Меня послали на Игаркский леспромкомбинат, складывать доски в штабеля. Летом случалась и жара под 30 градусов, воздух влажный, кругом болота... Работа нелегкая - доски и брусья из лиственницы тяжелые, а штабеля высотой в четыре метра. Двое поднимали, двое затаскивали. У меня начал болеть крестец. Так и осталось на всю жизнь - иногда посреди улицы вдруг схватит такая боль, что шагу не шагнуть.

Осенью стали разгружать американские пароходы, которые доставляли в Игарку продукты и разные товары, обратно везли лесоматериалы. Мне было 15 лет. Никогда не приходилось так тяжело работать - по утрам еле сползал с кровати. Походишь, подвигаешься, разомнешь кости, и все сначала. Потом как будто привык, но нагрузка была страшная. Да и есть все время хотелось. Если случалось добыть мешок муки, ели сухую. Чуть позже добрались до бочек с маслом. Тайком, в порядке очереди, ели его с мукой. Добывали сахар - грызли в туалете.

Потом работал на судостроительном заводе в Игарке. Строили лодки кавасаки и катера. Научился ловко обращаться с топором. Зимой надо было ремонтировать стоявшие на стапелях баржи и пароходики. Место работы находилось километрах в четырех-пяти от дома. Согреться можно было только в курилке. На работу не выходили, если было минус 45 градусов. Руки деревянные, доски промерзают и просто трескаются...

Чтобы натопить помещения конторы и директорскую квартиру, ездили в лес за дровами. Заготовлены они были с лета, но двухметровые промерзшие бревна были тяжелые - шагали по пояс в снегу. Впрягались в санки и тащили четыре-пять километров дважды в день... Тяжко было. А директор в своих санях с кучером приезжал нас проверять. Колея узкая, и нам всегда приходилось уступать ему дорогу. Случалось, наши сани опрокидывались, и приходилось снова грузить - как крепостные в помещичьи времена.

Нам выдавали 800 граммов хлеба - кирпичик из замазки. Давали еще 750 граммов масла и 800 граммов сахара. Иногда удавалось что-нибудь продать и купить хлеба. Стены барака были насыпные, из опилок. Но зимой и стены, и потолок покрывались инеем. По ночам регулярно нападали батальоны клопов.

В 1946 году детям, которым на момент высылки не исполнилось еще 14 лет, выдали листок с фотографией, что давало право возвратиться в Латвию. Я тоже хотел уехать, но на работе не отпустили. Решил бежать, ко мне присоединился и Петерис Коценс.

 

страница 20

Из каблука старой галоши вырезал печать, гтобы поставить на второй бумажке, закорючка тодписи на которой удостоверяла, что я выписан. Знакомый в порту помог достать билеты, занесли вещички на пароход. В качестве сопровождающих сели на пароход и остались. Посреди ночи сошли в какой-то деревне в 50 километрах от Красноярска. Лил дождь, берега крутые, вокруг грязь. Утром отыскали латышку, чей адрес у нас был: она нас покормила и разрешила переночевать на чердаке. Потом автобусом добрались до Красноярска, где знакомый уже купил для нас билеты на поезд.

В дороге познакомились с двумя легионерами, соторые ехали из Норильска.

В Новосибирске с одним из них вышли осмотреть зокзал. Только вышли - смотрим, поезд двигается. Попутчик был поспортивней, вскочил в последний загон. У меня на ногах были американские ботинки, та мне теплая одежда - не очень-то побежишь! Вернулся на вокзал, люди сочувствуют - ни денег у меня, ни еды. И вдруг вижу - в окно мне машут: «Ты куда пропал, Эгоне?» Оказывается, мы догоняли пригородный поезд. Сел в вагон и понял, что такое счастье. Билеты были у него, но он телеграфировал, что отстал эт поезда. Ждали мы его в Москве, потому что и билеты в Ригу были у него, а приехать он должен был на следующий день. На вокзале без билетов находиться было нельзя, и мы мерзли всю ночь возле Рижского вокзала в каком-то ящике из-под товаров...

А пока мы с Петерисом Коценсом приглядывались к московским контрастам... Метро - роскошь, а люди кто во что горазд. Милиционер в сапогах, брюки с лампасами, 

на голове папаха, на руках перчатки белые.

Тут же на бетонном полу кто-то прикорнул 

 - голова на первой ступеньке, сам грязный, штаны на заду протерты, блестит грязное тело... На следующий день сели в рижский поезд. Я поехал к тетке в деревню. Отцовский дом был возле Алой. Две женщины, старые девы, и какой-то старик перебивались кое-как... Работать пришлось много -приходили домой, уже луна светила. Тетушка сама убирала рожь серпом. Меня приставили вязать снопы. Адское занятие... Зимой ездил в лес.

Родственник одноклассницы моей Инары был в Риге какая-то шишка, чуть ли не комиссар внутренних дел. Тетушка пробовала уговорить родственника, чтобы он помог. Мы приехали в Ригу, нас приняли в его квартире на улице Марияс и в Министерстве внутренних дел тоже. Там меня дотошно обо всем расспрашивали и дали надежду, что все устроится.

В 1950 году на зимние каникулы поехал в Ригу, встретил свою Инару и в радужном настроении возвращался. Прибыл в Валмиеру, в отдел внутренних дел, а там мне говорят: «Мы вас уже искали». И сообщили мне, что я вернулся нелегально, тут же на месте составили протокол. Мое личное дело уже распухло. Оттуда меня отправили в тюрьму, в бывший Валмиерский дом труда. Настроение похоронное. Волосы сбрили, прошел через все процедуры. Наутро привели заключенного в фуфайке и в валенках. Он предложил поменяться на мои американские ботинки, но я не согласился. «Ну, ну, - пригрозил он мне, - смотри, окажемся в одном вагоне, тебе крышка!»

Через неделю сообщили, что отправляют меня этапом. Из Ленинграда пришел поезд со столыпинским вагоном. В нем были такие, кто бился в истерике, кричал, катался по полу. Подумал - конец мне!

В Риге снова в пересыльную тюрьму. Завели в камеру. Покрутился я, и вдруг голос: «Эгоне, а ты как здесь?!» Оказалось, знакомые из Игарки, которые тоже каким-то образом добрались до Латвии. Навестила меня Инара, она училась в медицинском, знала, что нас уведут ночью... В колонне, под конвоем, с собаками. В вагоне нас было 40 человек. Спали посменно. На улице январь - холодно, стены в инее. В вагоне были только мужчины. Но в других вагонах было и смешанное общество, с семьями. В одном вагоне была и жена комиссара Алксниса, бабушка Виктора Алксниса. Был даже доктор, кажется, Озолс - в юности учился он где-то в Омске. Во время

 

 страница 21

революции уехал в Китай - там была хорошая практика. А старость решил доживать на родине, но по глупости решил ехать через весь Советский Союз на поезде... Дальше Москвы не доехал, взяли как засланного агента... В 1937 году побывал в лагерях, и вот взяли вторично.

Там были всякие... Комиссар конной армии Буденного, еврей, который все время хвастался своими сексуальными победами в занятых селах, через которые они шли со своей армией... Нас заставили обеспечивать топливом все остальные вагоны. Мы и себя не забывали и не слишком мерзли.

Красноярская тюрьма... Снова параша и суп с селедочными головами.

Канская тюрьма, Абан. Там нас рассортировали... Ночью повезли дальше на лошадях. Завели в какой-то русский дом. На всех одни валенки - по очереди надевали и бегом за угол, уже желтый...

Меня снова затолкали в барак... Длиной метров 15, шириной метра три. Со всех сторон смотрят закопченные лица... Тебе выделен метр площади, устраивайся со всеми вещами. Забрался на третий этаж. Там были и латыши, выпущенные из лагеря. Окончательно деградировавшие. Сохранился инстинкт выживания... Если появлялась надежда что-нибудь получить, глазау них загорались... Всех локтями готовы был растолкать, вырывали, хватали...Может быть, за счет этого инстинкта они и выжили...

Мне весь день приходилось бегать по лесу, от сосны к сосне, делать надрезы в коре. Ближе к весне под поваленными деревьями таял снег и внезапно ты оказывался по грудь в воде... И так до вечера... Весной в стволе делал два надреза, которые назывались усами. Когда становилось тепло, их них сочилась смола. Женщины потом ходили собирать. В жару снова мучения - комары, оводы, мошка. В лесу температура около 30 градусов, на голове сетка, руки перевязаны. Но мошка и тут пробирается, и к вечеру все равно живого места на тебе нет.

Работал я там и плотником. Потом мама вызвала меня в Игарку. Она работала в сплавной конторе кассиром и бухгалтером. Я перешел в Леспромком-бинат, в Игарке поступил в 10-й класс вечерней школы. На комбинате работал электриком.

В Игарке мы жили в Волчьем Логе. Там было опасно, потому что селились там и те, кто вышел из тюрьмы. Но было и много русских интеллигентных людей, с которыми было приятно общаться. В Игарке высшего учебного заведения не было. Попытался поехать в Красноярск, но мне ответили, что им нужны рабочие, образованных у них и без меня хватает. Потом ссылку «сняли», и мы уехали в Красноярск. Лева Рабкин в наше радио вмонтировал короткие волны, и мы слушали «Голос Америки» и другие передачи.

Снял жилье, пошел работать на Сибирский завод тяжелого машиностроения. Поступил в Сибирский лесотехнический институт. Занятия проходили вечерами, учился ночью. А утром снова на работу. Потом времена изменились, и мы смогли вернуться в Латвию. Получил прописку - помогла знакомая, но жил я в «колонии беседок» - в летних будках на огородах. Только позже получили свидетельство о смерти отца.

Когда я знакомился с его «делом», прочел: «Эрнестс Екабович Аболтиньш осужден 8 апреля 1942 года по статье 58, параграф 13 Уголовного Кодекса РСФСР или Уголовного Кодекса Латвии за активную борьбу против рабочего и революционного движения. Приговор: расстрел с конфискацией имущества».

Его реабилитировали, так как «в действиях Эрнестса Аболиньша не обнаружено состава преступления, и он реабилитирован. Находился в заключении в Соликамске, Пермской области, месторождение Усольлаг с 14 июня 1941 года по 10 мая 1942 года».

Встретил человека, который находился с моим отцом в лагере и помнил, что произошло. Отец возвращался из столовой, упал и умер. Одежду сняли товарищи по лагерю - им она была нужнее. Его зашили в мешок, и у ворот зоны большим кузнечным молотом раздробили голову. В какую яму бросили, он не знал. Таков был порядок...

 

 

 

 

Āboltiņš Egons Ernesta d.,

dz. 1926,
lieta Nr. 16238,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Slokas iela 9 ,
nometin. vieta Krasnojarskas nov., Abanas raj.,
atbrīvoš. dat. 1956.11.27

 Изображение удалено.

Āboltiņa Meta Heinriha m.,
dz. 1901,
lieta Nr. 16238,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Slokas iela 9 ,
nometin. vieta Krasnojarskas nov., Abanas raj.,
atbrīvoš. dat. 1956.10.31

 

Āboltiņš Ernests Jēkaba d.,
dz. 1884,
lieta Nr. 16238,
izs. adr. Rīgas apr., Rīga, Slokas iela 9 - 1

Усольлаг умер 12 5 1942 страница 486 Aivesties

страница 21 книги Дети Сибири -

Когда я знакомился с его делом, прочёл

Эрнестс Екабович Аболтиньш осуждён  8 апреля 1942 года по статье 58,

параграф 13 Уголовного кодекса РСФСР 

или Уголовного кодекса Латвии 

за активную борьбу против рабочего и революционного движения.

Приговор - расстрел с конфискацией имущества.

 

Находился в заключении в Соликамске, Пермской области, 

месторождение Усольлаг с 14 июня 1941 года по 10 мая 1942 года. 

Встретил человека, который находился с моим отцом в лагере и

помнил, что произошло.

Отец возвращался из столовой, упал и умер.

Одежду сняли товарищи по лагерю - им она была нужнее.

Его зашили в мешок , и у ворот зоны большим кузнечным молотом раздробили голову.

В какую яму его бросили, он не знал.

Таков был порядок...

 

 Изображение удалено.

Līmenis/Level:Lieta

Numurs/Number:16238

Nosaukums/Title:Āboltiņš Ernests Jēkaba d., dz. g. 1884, izsūtīšanas lieta, Rīga, Slokas iela 9

Autors/Author:LPSR VDK, LR IeM Reabilitācijas nod.

Adrese/Adress:Glabātava Nr.13, Kurzemes prospekts 5, Rīga

Datējums/Date:1941 - 1998

Nozare:L75.24- Sabiedriskās kārtības sargāšana

Identifikators/Identifier:LV_LVA_F 1987_A1_L16238

Sērija:Rīgas pilsētas iedzīvotāju izsūtīšanas lietas

Fonds:1941.gada 14.jūnijā no Latvijas izsūtīto iedzīvotāju personas lietas

 

 

 

13. Āboltiņš Oskars Teodora d., dzimis 1909.g. Valmieras apriņķī, Rancenskas (Rencēnu)
pagastā (Latvija),

latvietis, PSRS pavalstnieks, no zemniekiem–kulakiem,

izglītība –
vidējā, Aizsargu organizācijas biedrs, grāmatvedis, līdz arestam dzīvoja Talsu rajonā,
Mērsraga [Nogales] pagastā (Latvija), 25.11.1942.g. PSRS IeTK Sevišķā apspriede pēc
KPFSR KK 58.11.panta piesprieda brīvības atņemšanu uz 10 gadiem, termiņa sākums –
14.06.1941.g., termiņa beigas – 14.06.1951.g., ieradās Vjatlagā 09.07.1941.g. no PSRS
IeTK Juhnovas LDN,

miris 10.05.1943.g., 3.lagpunkts,

Malij Sozima stacija, personas
lieta arhīvā – Nr.40089.

страница 50

Latvijas pilsoņu martiroloģijs Vjatlagā
1938–1956
Мартиролог граждан Латвии во Вятлаге 
1938–1956
Martyrology of Latvian citizens in Viatlag
in 1938–1956

 

Имя
Эгонс 
Фамилия
Аболтиньш
Отчество
Эрнестович
номер дела
1926
город
Рига
улица
Слокас
история
история тут
номер дома
9
место ссылки или лагеря
Канский район
фото
Аболтиньш Эгонс 
год рождения
1926