14 06 1941

убийство отцов

Силиня Анда  ( Пуриня )  родилась в 1940 году.


Я -единственный ребёнок в семье.

Маме было 42 года, когда я родилась, отцу -45.

Была долгожданным ребёнком.

радость была короткой - через год нас с мамой выслали.

страница 647

Я - единственный ребенок в семье. Маме было 42 года, когда я родилась, отцу - 45. Была долгожданным ребенком. Радость была короткой: через год нас с мамой сослали. Папы не было дома. Он не думал, что заберут мать с грудным младенцем.

Часа в два ночи - внезапный стук в дверь, и ввалились пятеро, не то шестеро: «Собирайся!» Мама ничего не могла понять. Ей очень нравились бальные туфельки. Она не придумала ничего лучшего, как взять эти туфли, первыми бросить их в мешок. Один из тех людей подошел и тихо сказал ей: «Возьмите что-нибудь потеплей, ехать далеко». Тогда она взяла свою шубку и ботинки отца. Эти бальные туфельки и платья спасли нам жизнь: мама была небольшого роста, русские женщины тоже невысокие, им это все подошло.

Мама моя была домохозяйка, отец - высокопоставленный служащий. У родителей отца было большое хозяйство. Отец, вернувшись домой, услышал от соседей, что жена с ребенком увезены. Отправился искать нас. Но перед этим успел кое-что из имущества спрятать. Отец взял с собой обручальные кольца. Дал взятку кому-то из стражи, встретился с мамой, отдал ей оба кольца и деньги, последними его словами были: «Ты мне сбереги маленькую!»

В поезде были женщины с детьми. У меня начался понос. Ангел-хранитель стоял надо мной. Мама знала четыре языка. Поговорила с конвоиром - тот согласился достать лекарство от дизентерии за кольцо с бриллиантом. Самое дорогое в жизни лекарство я получила годовалым ребенком. Оно спасло мне жизнь.

Из Красноярска ссыльных на барже отвезли вниз по Енисею в какой-то

колхоз. Маме было легче, чем многим: она владела русским, могла объясниться с местными. Она была внебрачный ребенок, рано привыкла к самостоятельности, и теперь ей снова нужно было самой справляться с обстоятельствами. В самом начале она обменяла бальные туфельки на провизию. Выжили на первых порах. Потом ее перевели в совхоз «Таежный». Местных, сибиряков там было мало, зато латышских семей - около 20, а еще калмыки, татары, одна румынская семья, поволжские немцы. Во втором из пяти отделений совхоза имелся свой чекист. Мама, с ее знанием русского и расторопностью, была назначена заведующей столовой. Пропитание было обеспечено. Сложнее было тем, кто русским не владел. Большинство латышек стали доярками. Еще одна была фельдшером, была латышка-учетчица. Мы, дети, там не голодали. Доярки тайком - не дай Бог, поймают! - проносили с фермы бутылочки молока. Зиму пережили. Если не лениться - земля там была сказочно богата. Мама вскопала несколько грядок. Где взять семена? Продала отцовские туфли - и вот тебе ведро посевной мелкой картошки. В следующую зиму это было важное подспорье, свой картофель.

Когда мне было три года, мама заболела дизентерией. Месяц карантина, еще больница. Тетя Аня взяла меня к себе. У нее было много всего: семь мальчишек и корова. Когда на другой день латышки хватились, где ребенок, Аня сказала им: где семерым есть что покушать, там и восьмому хватит. Эти месяцы были моим первым сибирским университетом. В избе высоченная кровать с блестящими металлическими спинками и целой горой подушек. Дети спали на соломенных мешках. Вечером все мыли в тазу ноги, мыли руки

 

страница 648

и садились за стол. Во всем нужен порядок! Все, что у тебя на тарелке, нужно съесть. Стол большой, длинный, посередине блюдо с дымящейся картошкой. Кувшин с молоком. Каждый может брать картошку ложкой или руками, - никаких ножей, никаких вилок! Ешь сколько влезет. Мне это нравилось! Дальше - спать. Столько народу, и на всех одна постель. Есть еще русская печь с лежанкой, но летом там не спят. Интересное дело: забрались на кровать все до одного, постель просела, пока крайние не свалились на пол! Там им и постелили. В кровати остались Аня с Петей, который был немного старше меня, и я. Постель широкая, теплая, мягкая. Не заметила, как уснула. Наутро у каждого из детей свои дела: кто убирает постель, кто вывел корову, кто кормит кур, Игорь, старший, ему уже 11 лет, сходил за водой... Мальчики были местные. Они знали все: где что растет, какие травы, корешки, ягоды можно есть, какие нельзя. Я с ними быстро научилась лазать на деревья, возиться, драться. Тетя Аня сказала: ты можешь оставаться у нас, будешь за дочку. Все у меня черненькие, а ты светленькая. Я - за! Мне там очень нравилось. Вернулась мама и забрала меня. И была очень недовольна тем, что я так привязалась к ним.

Мама после больницы в столовой уже не работала, ее назначили бригадиром в совхозную теплицу. Примерно в полутора километрах от поселка, в бригаде 16 женщин - 14 национальностей. У всех были дети, у некоторых и двое-трое, ругаться мы вскоре научились на всех языках. Матери заняты на работе, нам надо было выживать самим. Мне нравилось быть с мальчишками. Играть и драться я была готова всегда.

При теплице у нас был свой дом. Не только наш. Половину дома мы делили с одной тетушкой, а на другой половине была мастерская, там изготавливали маты для парников.

В комнате была печь. Мама строго-настрого запретила мне топить ее, когда рядом нет взрослых. Мне тогда было пять лет. Одна женщина не пришла на работу, и мама решила сходить, узнать, что с ней. В доме одна пожилая поволжская немка растопила печку и ушла поболтать с подругой. Вдруг я вижу - огонь уже не в печке, а рядом. Я бросилась к окну, стучу, а те две тети думают, что я играюсь! Пока сообразили, в чем дело, было поздно. Все сгорело!

Я впервые узнала, что чувствуешь, когда нет хлеба. Хлебные карточки выдавали один раз в год. В апреле они сгорели вместе с домом, и нам восемь месяцев надо было жить без хлеба. В зерносушилке

были груды зерна. Мы, малышня, там прятались и играли. У меня в то время была проблема с обувью: у меня ботиночки были больше на два-три размера, чем нужно. И вот мы заметили, что зерно набивается в туфли. И тогда уже специально стали зачерпывать своими обутками как можно больше зерен. Дома доставали все до последнего зернышка, измельчали и пекли. Картошка была. Колхозную нельзя было подбирать осенью, но весной мы ползали по тому картофельному полю, выбирали картофелины, пахли они противно, но голод не тетка. Очень вкусной, как помню, казалась каша с сахаром и овсяный кисель.

Пожар маму сломил - у нее совсем ничего не осталось. Стало плохо с сердцем. В это время началась акция - детей-сирот возвращали в Латвию. Полусирот, таких, как я, было очень много. В мои шесть лет я отправилась из Сибири на родину. Приехали сперва в Атаманово, там всех посадили на пароход, в Красноярске пересели на поезд. У меня был с собой кулек с осколками кускового сахара - самое большое сокровище. Я любила, да и до сих пор люблю сладости. Дорогу почти не помню. Я была одной из самых маленьких. Помню конец пути, когда на вокзале я проявила самостоятельность и чуть не забралась в чужой поезд. Я была улыбчива, общительна, и у меня никогда не было недостатка в идеях! Меня хватились, нашли...

В Риге вместе со всеми повезли в детдом. Как славно там было! Нас встретил директор господин Делиньш. Он приготовил для нас столы с белыми скатертями. Перед каждым была кружка молока, булка с вареньем - что-то невообразимое! Директор каждого звал к себе и расспрашивал - как тебя зовут, сколько тебе лет? Один девятилетний мальчик не знал, что ответить. Тут вошла я. И выпалила: Анда Силиня, мне 6 лет, я поеду в Талей! Директор говорит мальчишке: видишь, какая малышка, все знает, а ты, большой парень, не можешь сказать, как тебя зовут!

Моя крестная вышла замуж и переехала в Сауку. Никому другому отдать меня не соглашались. Меня взяла крестная, и за следующие три года я побыла в четырех местах. У меня были идеи, и взрослым приходилось со мной нелегко.

Крестный, после долгого перерыва увидев меня в мои 17 лет, сказал: «Ты или притворяешься, или в самом деле невероятно изменилась!»

В 1949 году меня опять вывезли в Сибирь. Мама за это время успела выйти замуж за русского. В

страница 649

Красноярске меня встретили, отвезли к матери, и там я встретила друзей детства.

Через много лет маме пришло извещение, что ее муж умер в 1942 году, видимо, от голода.

Второй сибирский период вспоминать не хочется. У мамы теперь было большое хозяйство, муж-сапожник. О жестоком обращении с детьми в семье в то время никто и не заикался, ребенку, если что, некуда было деваться. Это черная полоса моего детства. В 14 лет я пошла в больницу работать санитаркой в операционном зале, попала туда по знакомству.

Мамин муж был человек предприимчивый, владел французским языком, хорошо пел. До мамы у него было семь жен! Они жили в согласии до моего приезда. А тут началась ревность. Через две недели после моего приезда он страшно избил маму. Я такого не видела никогда. Проснулась и в сорокоградусный мороз босиком побежала к соседям за помощью. Я умоляла маму уйти от отчима, но...

но там все было сложно. Писала в Вентспилс, просилась в Латвию. Письма перехватывались, меня стыдили...

Поступила к фотографу ученицей. Мне нравилось. И я нравилась фотографу, чеху. Он мастерски ретушировал снимки. Научил меня фотографировать, ставить свет, обрабатывать снимки, подарил фотоаппарат. С первых заработков поехала в отпуск в Латвию. Из родни у меня была только тетя в Талей. В Риге, в Задвинье меня приняла к себе сибирская знакомая. Это было время Берклавса. Прописаться в Риге было проблемой. Мне говорили - и не пытайся, не выйдет. Я упрямилась: почему не попробовать? Попытка не пытка! Но сначала надо было найти, где, у кого прописаться. У моей как бы бабушки - приемной матери моей мамы - была в Риге двоюродная сестра, ее жилплощадь позволяла прописать еще одного человека. Она соглашалась меня прописать с условием, что жить я буду в другом месте. Началось «хождение

страница 650

по мукам»: домоуправление разрешения на прописку не давало. В учреждениях - очереди, говорили в большинстве по-русски, я тоже. Меня научили: не уходи из кабинета, пока на твоем заявлении не поставят резолюцию «Отказать». Поставят - иди дальше. Я получала отказы один за другим, с января по сентябрь. Дошла аж до самого главного милицейского начальника Риги! И везде - очереди... Начальник был небольшого роста. В заявлении я написала, что родилась в Риге, хочу здесь учиться. Он посмотрел на меня и сказал другому: «Не будем портить девушке жизнь!» В сентябре меня все-таки прописали!

Я возобновила учебу. Поступила в 8-ю вечернюю школу им. Райниса. Когда сдавала документы, дежурил учитель Зиле, бывший легионер. У меня были проблемы с латышским языком. Зиле взял меня в свой класс.

Что меня не переставало удивлять - музеи, библиотеки, театры. Тут все условия, чтобы на

браться мудрости и культуры! Но многие мои сверстники даже не знали, где в городе библиотека. Я была в шоке!

Училась и работала. Мне нужно было везде поспеть. Многое получалось лишь за счет еды и сна, и это в конце концов отозвалось на здоровье. Я окончила институт, вышла замуж, родила ребенка. Все - на пределе сил и возможностей. И в один прекрасный день услышала диагноз: у вас туберкулез.

Что всегда говорила моим детям и могу повторить: единственная настоящая ценность - то, что вы знаете! Если бы мама не владела русским языком, в Сибири нас ждала бы другая участь. Второе: не люблю и не советую вспоминать неприятные вещи. Я счастливый человек. В молодости мне не хватало трех вещей: времени, здоровья и денег. Теперь не хватает только денег, зато я хозяйка своего времени, никто другой мною не командует.

Чего только мы не пережили! Но латыши выстояли. Есть чем гордиться.

 


 Siliņa Anda Ilze Andreja m.,
dz. 1939,
lieta Nr. 16433,
izs. adr. Ventspils apr., Užavas pag., Silkājas ,
nometin. vieta Krasnojarskas nov., Suhobuzimskas raj.,
atbrīvoš. dat. 1956.08.09

Siliņš Andrejs Andreja d., dz. 1896, lieta Nr. 16433, izs. adr. Ventspils apr., Užavas pag., Silkājas

Силиньш Андрей Андреевич умер в Вятлаге 23 3 42 страница 680 Aizvestie дело P-7410

 

 

 

NNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNNN


 Для поиска дела по дате рождения или букв имени и фамилии используем запрос

на сайте http://www.lvarhivs.gov.lv/dep1941/meklesana41.php

 

 

 

 

Дети Сибири ( том 2 , страница 647  ):

мы должны были об этом рассказать... : 
воспоминания детей, вывезенных из Латвии в Сибирь в 1941 году :
724 детей Сибири Дзинтра Гека и Айварс Лубаниетис интервьюировали в период с 2000 по 2007 год /
[обобщила Дзинтра Гека ; интервью: Дзинтра Гека, Айварс Лубаниетис ; 
интервью расшифровали и правили: Юта Брауна, Леа Лиепиня, Айя Озолиня ... [и др.] ;
перевод на русский язык, редактор Жанна Эзите ;
предисловие дала президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга, Дзинтра Гека ;
художник Индулис Мартинсонс ;
обложка Линда Лусе]. Т. 1. А-Л.
Точный год издания не указан (примерно в 2015 году)
Место издания не известно и тираж не опубликован.
- Oriģ. nos.: Sibīrijas bērni.

 

 

 

 

 

лица депортации 1941 года

лица Депортации 1941 года

previous arrow
next arrow
Slider